kroitor

Московский прозаик Сергей Алхутов собирает подписчиков на свою будущую книгу.
По подписке книги издавались не раз. В СССР таким образом выходили лучшие произведения, в США сейчас более 80% художественных изданий — подписные. Но подписные кампании никогда прежде не были делом частных лиц.
Алхутов позиционирует себя как частное лицо, а иногда даже старательно отделяет себя от общества (именно так можно расценить, например, его пост в Живом Журнале по адресу http://alchutoff.livejournal.com/408150.html). Его проза также предназначена не обществу — она пишется для живого человека.
Именно о человеке — будущая книга Алхутова.
В книгу войдут два произведения. Первое — роман «Инвазия» — о человеке, потерявшем национальность, а второе — цикл сказок с общими героями «Сказки пещерных людей» — о том, как все дети выполняли волю отца и чуть не погубили мир, а младший победил отца и стал собой.
Герои романа и сказок — спелеологи, исследователи пещер. Большая часть действия происходит под землёй.
Сказки были написаны как тематическое дополнение к роману (известно, что издатели требуют от авторов объёма), но получились вполне самостоятельным произведением.
Книга именно в таком составе была принята к изданию издательством «Олимп» и ждала одобрения в головном издательстве «АСТ», но в связи с кризисом — не дождалась. «АСТ» заморозило все интеллектуальные проекты.
До попытки издать книгу и роман, и цикл сказок обсуждались на различных литературных семинарах. Роман обсуждался на литературной студии «Чистые пруды» и получил высокую оценку её руководителя Людмилы Суровой. Цикл сказок обсуждался на семинаре молодых писателей в Переделкино, организуемом Союзом писателей Москвы, и получил достаточно высокую оценку участников прозаической секции и её руководителей Евгения Попова и Анатолия Курчаткина. Кроме того, «Сказки пещерных людей» обсуждались на семинаре фантастов, постоянно действующем под идейным попечительством Сергея Байтерякова и Натальи Егоровой, и тоже получили высокую оценку.
Более подробная информация о подписке и ссылки на выдержки из книги находятся по адресу http://alchutoff.livejournal.com/tag/подписка.
Почему именно подписка? Автор заявляет, что ему важен не сам факт издания (у Алхутова изданы две книги), а читатели. Человек, подписавшийся на книгу, прочтёт её, а человек, получивший её в подарок от автора — скорее всего, нет.
Для того, чтобы подписаться на книгу, вам нужно передать автору деньги на сумму 300 рублей и назвать себя. Получив деньги, автор заносит вас в базу данных и после издания книги пересылает её вам.
Свяжитесь с Сергеем (alchutoff@mail.ru), и он ответит на все ваши вопросы.
Передавая деньги за книгу, которой ещё нет, вы оказываете знак особого доверия автору. А без доверия невозможно существование искусства.

Никаких утешительных чувств.
Ничего кроме внутренней боли.
На глазах выступают бемоли.
Переполненный, слезоточусь.

Я трояк по сольфеджо несу,
и моя незабвенная сменка
волочится по тонкому снегу,
оставляя на нём полосу.

Я в хрущёвские кухни смотрю,
и за каждым прокуренным тюлем
человечество в миниатюре
коротает минуту свою.

Дорога в трамвайных узлах.
Звонки в колоколенном звоне.
Мой маленький ослик ослаб.
Мой маленький вол обезволен.

Мой маленький дьявол иссяк.
Смиренно плыву по дороге
на службу во спас на сносях
за утренней ложечкой крови.

Мне гибельно в хрущёвской конуре.
Мне столько заплатилось в эти щели.
Хочу в непродуваемой пещере
пожить, в законопаченной деревне.
И чтобы в циклопические брёвна
не можно было вставить ни напильник,
ни нож, где пизданутый холодильник
не дремлет сам с собой поочерёдно.
Хотя, спасибо форточке советской.
Вчера полез заткнуть – увидел книгу,
лежавшую лет сто за занавеской
на подоконнике. Листал в обнимку
с конфорочным теплом, читал о пище,
о вкусной и здоровой пище плебса,
подкладывал под лист бумаги писчей –
писалось рыхловато, но прелестно.

В лапшу с чужими какашками
писаю кипятком.
Курю, грассирую, кашляю,
с этим иду за комп.

Жена похожа на устрицу.
Я для неё моллюск.
Она выходит на улицу.
Я за неё молюсь:

«Вернись, пожалуйста, к ужину,
будем друг друга жрать,
мириться, делать жемчужину».
Лучше чем Доширак.

Разбуди меня в ноябре
к тридцати бескровным годам.
Пусть фонит по ящику бред.
Я включусь обратно, когда

откошу от внутренних войн,
закалюсь во всех киселях
и экстерном стану собой,
и заочно кончу себя.

Не спроси, родная, зачем
затянул железную дверь.
О неё ударится челн
через тридцать календарей.

Я открою пришлому сам.
Ты закроешь тихо за мной.
Разбуди меня с утреца
в ноябре бескровной ценой.

Отсоединись от батарей
плеера, консоли, телефона.
Влейся в удивительную форму
пения престольных фонарей.

На синонимичных берегах
жизни распускаются гирлянды.
Вот она! Симфония для взгляда.
Глянцевая Радиорека.

Слушай безупречный алгоритм,
кардиографические треки.
Только заколдованные реки –
реки, на которых фонари

лямбдами кивают вензелям
набережных, – рябью сообщают
время благороднейшим из чаек,
музыку – тончайшим из землян.

воспаление в области жизни.
в организме настолько всё рядом.
криминальная вещь – ингалятор.
медсестра, умоляю, не пшикни

моему человеку на эго.
в организме настолько всё близко.
медсестра, прояви материнство.
не задень изнутри человека.

медсестра, не особо усердствуй.
медсестра, осторожно с любовью.
санитаруя душу люголью –
не прижги оголённое сердце.

Душу не ослепить
фотопальбой у загса.
Женщину разлюбить –
в мужестве расписаться.

Душу не оглушить
градодождём из риса.
Сжиться – как примириться
с женственностью души.

с первым осенним приливом
ветра по взмыленным липам
речью рассыпался шелест.
я ли не вечный пришелец?

я ли не знаю с изнанки
эти дорожные знаки,
эти прохожие взгляды,
эти настенные клятвы?

свищут авто шепеляво.
чао, счастливая шляпа!
взнуздывает волкодава
оным ведомая дама.

пли, пулемётная бора,
снос головного убора!
я ли не призванный ангел?
ноль у меня на болванке.

всё у меня на подкорке:
эти листовки, парковки,
эти небесные стройки,
эти бегущие строки.

значит, и время, и место
водоворота – известны,
если принять априори
мир за округлое море.

значит, история ветра –
это история фетра,
пущенного человеком,
пойманного человеком.

Жопа. Хрущоба. Комната.
Лирика в трёх словах.
Или конкретно холодно,
или герой – слабак.

Или влачись инкогнито,
или сожгись, поэт.
Жопа. Хрущоба. Комната.
Классика. Хэппи энд.

сегодня штиль невозмутимый,
предвестник яростной измены.
царит молчание ундины,
и я, чужой и незаметный,

ложусь на выставленный локоть,
на локоть девочки пикассо.
на то и время, чтобы клокать
и спотыкаться.

Санитарная келья.
Столько всякой фигни
в каталоге IKEA!
Унитаз не свихни.

Ай да быт у варягов!
И суров, и цветаст.
Сколотил и порядок!
Не свихни унитаз.

ну вот и мы с тобой переезжаем.
присядем, а?
так стыдно перед старыми вещами.
смотри: зима!

и, кстати, посмотри на антресолях:
в одну из шуб
завёрнута фарфоровая совесть
и прочий шум.

о розовый демон детства!
мне хочется чупа-чупса,
мне хочется эмэндэмса.
сегодня такое чувство –

такое, как взрыв поп-корна,
как выстрел из кока-колы,
а люди бредут покорно
домой, на работу, в школу.

а мне бы взмахнуть ушами
как плюшевый микки маус,
а в небо воздушный шарик
спускается, поднимаясь.

Когда ты вместе с олимпийцами
косишься в классе со стены
и все стихи уже написаны
и сочтены,

и сожжены, и восстановлены,
и сожжены,
огумилёвлены, оноблены,
и, наконец, обобщены;

когда сошлись штыки и мнения
и ты достался всем подряд –

уже не ждёшь уединения,
но сентября,

когда последний ученик
для предпоследней ученицы
на опекаемой странице
тебя в пространстве
сочинит.

В книжке лежали гербарии.
Что если вытрясти комп?
Что же вы так раздербанили
бедную книжку стихов?

Надо же бережно, ласково.
Там же мои васильки.
Что же вы брали за лацканы
эти стихи?

Можно ли книгой –
по маковке?
Как надаю по шеям!
Что если выпадет
махонький
кто-нибудь?
Это же я.

Это было давным-давно.
Вышел некто, чихнул на мел,
отстучал по доске «Дано:»,
подчеркнул и окаменел.
Весь холодный Фанерозой
шёл за окнами Водолей,
взяли реки за колбасой,
мокла очередь в Мавзолей.
Дребезжал голубой вагон,
дребезжал голубой плафон,
люди ехали кувырком
мимо времени и платформ.
Той задачи и след простыл.
Зря что выветрился мелок,
пишет некто, сложив персты
горизонту.
Идёт урок.

запорошило капот
перегоревшей листвой.
маленький аэропорт
имени осени.
твой
маленький аэродром.
точка в последнем пике.
поле на стыке ветров
для самолётов,
никем
не управляемых.
срез
местности.
чей-то плацдарм.
кто-то успеет на рейс.
кто-то ещё опоздал.

когда париж, словотворя,
над планом города искусства
и тень фанерная твоя
скользит по зданиям из курса
культурологии – никто,
ничто не выглядит так гордо –
ни изваяние конкорда,
ни президентский пелетон.